Joomla TemplatesBest Web HostingBest Joomla Hosting
Поиск

 

Кто на сайте
Сейчас на сайте находятся:
 131 гостей 
Статистика
Просмотрено статей : 1000196

Если Вам нравится наш сайт - поддержите, пожалуйста, проект:

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Звёзды ВЛК. Личные страницы поэтов и прозаиков )
Главная Екатерина ДОНЕЦ

Екатерина ДОНЕЦ. Рассказы

 

 

 

Донец Екатерина Михайловна

 

Родилась и живет в Москве. Прозаик. Окончила Школу-студию при МХАТе и ВГИКе, а также Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького. Печаталась в журналах “Знамя”, “Звезда”, “Литературная учеба”, “День и ночь”, “Новый берег” (Дания), “Новый мир” и др.

Екатерина ДОНЕЦ. Семенов и Т°

 

Жил на свете Семенов. Был он человек тихий, вполне интеллигентный, в меру сил порядочный, в теперешний период своей жизни не семейный. Пожалуй, был он не из трусливых, ибо боялся по-настоящему всего двух вещей: грозы и тараканов. Грозы боялся скорее умозрительно, теоретически, потому что тот единственный случай в детстве, когда они с бабушкой, возвращаясь со станции на дачу, попали в грозу, Семенов сам не помнил, а знал только со слов родни, что тогда их чуть не убило молнией, ударившей в соседнее дерево. С тараканами же, напротив, приходилось ему сталкиваться вполне практически, хотя и не часто, пока жизнь кидала его по разным пристанищам.

Поэтому, когда судьба предоставила Семенову счастливый случай купить себе отдельную квартиру, то первым делом проверял он возможные варианты на предмет наличия тараканов. Выбранная с большими трудами квартира была хоть и в старом доме, но чистая, сухая, светлая, и хозяева ее в один голос уверяли, что никаких тараканов сроду в глаза не видывали. И Семенов решился.

Ободрав обои и плинтуса и выкорчевав старую мойку на кухне, Семенов сделал пренеприятнейшее открытие, а именно: обнаружил в углу, за бывшей мойкой, старую, пожелтевшую от времени ловушку для тараканов.

─ Тэк-с…- вслух подумал Семенов. – Обманули. Обманули!

«Но может быть,- вдруг мелькнула у него спасительная мысль, - может быть, эта ловушка осталась еще от каких-нибудь предыдущих хозяев, слишком мнительных на предмет тараканов, или вообще попала сюда как-нибудь по ошибке…случайно».

И, хотя ловушек ему больше не попадалось, перед началом основного ремонта он вызвал соответствующую службу, которая, в лице хромого инвалида с огромным пульверизатором и мешком порошка, возможных насекомых теоретически и уничтожила, выдав при этом гарантию на год.

Катастрофа случилась через полгода. Выйдя как-то утром на кухню в чем мать родила (по причине своего полного в квартире одиночества), Семенов увидал его. Он стоял посреди огромного белого подоконника, неподвижный, рыже-коричневый, блестящий, как будто лаком покрытый, растопырив все свои многочисленные ноги а также еще какое-то мерзкое устройство сзади, и медленно поводил длиннейшими усами в сторону голого Семенова.

Сильнейшая судорога прошила все тело несчастного Семенова, волны мурашек забегали от корней волос до самых пяток, и стало ему так плохо, что захотелось выпрыгнуть из собственного тела и оказаться сейчас далеко-далеко отсюда. Не помня себя от ужаса, едва не выбежал Семенов голым на лестничную площадку, да вовремя очнулся.

─ Обман. Кругом обман! – Он плотно закрыл дверь на кухню и, вцепившись в телефонную трубку, уже шарил дрожащей рукой в записной книжке – искал телефон соответствующей службы.

Вторично возникший на пороге Семеновской квартиры хромой инвалид с пульверизатором отреагировал на хозяйские стенания и проклятья спокойно:

─ Кто-то из соседей, наверное, травит, или просто ремонт делают. Гнездо стронули, вот они и поперли. Дом-то старый, ходов им много.

От слова «гнездо» Семенов едва не потерял сознание, потому что ясно представил себе шуршащее лакированными спинами месиво… Не думал никогда, что их обиталище может называться гнездом. Прямо как у птиц… Страшная догадка вдруг пронзила его:

─ А почему «гнездо»? Они что же, еще и летают?

─ К-хе… Может, может полететь, если сильно испугается, - охотно отозвался инвалид, налаживая свое устройство.

─ Так что же… делать? – обреченно спросил Семенов, кажется, самого себя.

─ Да вот сейчас добавим им гарантийную дозу, и все дела.

─ А если снова?

─ Ну, может, один-два когда и забегут – проведать! – инвалид хитро подмигнул, - Не соскучился ли? А тогда что ж – тогда газетой их: хрясь! Милое дело. Можно, конечно, баллон купить, потчевать каждого в отдельности.

Газетой?! Боже мой – газетой! Этого Семенов даже и представить себе не мог: чтобы газетой размазывать мерзкую тварь по своей новой кухонной мебели!..

После ухода хромого инвалида Семенов бегом побежал в ближайший магазин, купил внушительный металлический баллон ехидно-желтого цвета, на коем отвратительное насекомое было изображено во всех подробностях, и поставил баллон в туалете на видное место, где тот и простоял спокойно – недели три.

На этот раз Семенов очутился на кухне ночью – воды попить. Зрелище, открывшееся ему при ярком ночном свете лампы, было чудовищно: он медленно полз по стене возле плиты. И он был не один! Рядом с ним так же медленно, как сомнамбула, двигался еще один, совсем маленький, его Семенов сначала принял даже за прилипшую хлебную крошку…

…Менее чем за десять секунд ехидно-желтый баллон опустел, судя по весу, почти наполовину.

Нетрудно догадаться, какая мерзость снилась измученному Семенову всю оставшуюся ночь, остается лишь добавить, что вся вышеупомянутая мерзость в его кошмарных снах еще и летала…

Следующим вечером, когда в туалете выстроилась уже целая шеренга спасительных баллонов, а на кухне воцарился неистребимый химический запах, Семенов, сидя посреди комнаты на полу, обхватив голову руками и уставившись невидящими глазами в телевизор, пребывал в глубокой задумчивости. Первый извечный вопрос он, повертев в мыслях, уже отбросил: искать виноватых было бессмысленно. Оставался второй – что делать? То и дело возникал в голове Семенова почерпнутый когда-то из газет страшный призрак не то американского, не то немецкого какого-то небоскреба, хозяева которого, отчаявшись и обессилев в борьбе с тараканами, вынуждены были в конце концов попросту взорвать здание со всем его жутким содержимым. А еще видел Семенов застывшие от ужаса глаза своей «дамы сердца», которую теперь и в гости-то пригласить было совершенно невозможно. Мысленно представлял он, как после приятной беседы, вина, фруктов и шоколада они с «дамой» легко и естественно переходят к следующему пункту программы, и вдруг рядом по стене ползет эдакая гадость… Нет, это никуда не годится!

Словом, нужны были решительные меры.

Ответ на все вопросы явился как-то сам собою, отчетливо всплыл из глубин подсознания Семенова: «Бежать». Такой вот был ответ. Но, конечно же, не буквально и позорно «бежать», подхватив в узелок свои вещи и оставив этим чудовищам на съедение свою чудесную свежеотремонтированную квартиру – нет! – не это надумал Семенов. Бегство должно было состояться посредством продажи этой самой квартиры и одновременной покупки другой, возможно, даже большей. Возможно, в лучшем районе. Разумеется, с доплатой. Непременно в новом – да-да! – именно в новом, совершенно новом, еще никем не обжитом доме, где уж точно не будет – их.

Так было решено, и очень скоро говорливые риэлторы кружили со своими молчаливыми клиентами по Семеновской квартире.

Однако манипуляции с недвижимостью, несмотря на ежедневную суету – процесс долгий, длящийся не один месяц, а встречаться с ними Семенову приходилось теперь почти каждый день. Было очевидно, что они не только «стронулись и поперли» с какой-то соседской квартиры, но и перетащили к Семенову свое «гнездо», потому что примерно половина экземпляров, убитых Семеновым, при последующем ближайшем рассмотрении оказывалась детьми. Он знал теперь их повадки: законным и любимым их временем была ночь. Если при дневном или электрическом свете, особенно после очередной «обработки и зачистки», они еще вели себя дипломатично, то бишь сидели тихо, старались не показываться хозяину на глаза, то уж ночью, ночью… И еще заметил Семенов, что мурашки и внутреннее содрогание возникают в нем только при виде крупных особей, от особей же помельче и совсем детенышей с ним ничего подобного не бывает. Да, конечно, когда подумаешь, во что вырастает этот похожий на крохотного жучка малютка… Но это только если об этом подумать. А если не думать? И он научился – не думать.

Но был один мучительный вопрос, над которым многострадальный Семенов задумывался в последнее время все чаще и глубже, а именно: отчего проистекает столь паническое во многих людях отношение к тараканам? Например, мышей, крыс, лягушек и змей Семенов не боялся совершенно. Не боялся он также и обычных жуков, а к Божьим коровкам так и вовсе питал с детства некоторую нежность. Почему же именно тараканы? Ведь они не кусаются, как змеи и крысы, не прогрызают полы и не превращают в труху продукты и бумагу, как мыши, - так откуда же этот почти мистический ужас? Ясного и однозначного ответа не было ни в специальной литературе, к которой он усердно обратился, ни у многочисленных знакомых, кого он осторожно начал расспрашивать при всяком удобном случае. А от ответов вроде «разносят-де грязь и заразу» Семенов только досадливо морщился: да мало ли и без них вокруг грязи и заразы!..

Прошло два месяца. Уже нашелся покупатель на Семеновскую квартиру, рыжий бородатый детина, похожий на сонного бегемота, который при осторожном намеке совестливого Семенова о насекомых только благодушно ухмыльнулся. Уже подобрана была самому Семенову другая квартира – лучше этой, больше, в прекрасном районе, в новом, только что построенном доме. Словом, процесс шел неостановимо, и уже маячило на горизонте его счастливое завершение…

Два часа ночи. Во внезапно вспыхнувшем ярком свете посреди кухни неподвижно застыл Семенов. Как индеец на охоте, он быстр, ловок и бесшумен. В руке его не баллон – нет! – от ядовитых баллонов он давно уже отказался по причине их дороговизны и невыносимого запаха. В руке его – газета «Из рук в руки», свернутая хитрым способом и полностью готовая к бою. А вот и они: замерли, присели. Один – на газовой трубе, другой в противоположном конце кухни, на дверце холодильника. Семенов спокоен. Нет ни дрожи, ни судорог. В голове его – мгновенный точный расчет траектории удара. Молниеносное движение, два почти одновременных хлопка – и два слегка расплющенных (но не размазанных!) врага падают замертво. Семенов медленно откладывает газету, приносит из туалета совок и щетку, заметает тела. На лице его – торжество победителя. Гаснет в кухне свет. Семенов идет в комнату, ложится и мгновенно засыпает. И снится ему, судя по некоторым деталям, нечто отнюдь не неприятное.

Пролетел еще месяц. Вот уже и вещи вывезены и очень уютно устроены на новой квартире, а здесь, в старой, и полы вымыты, и окна. В последний раз прохаживается по ней Семенов, смотрит, проверяет, не забыл ли чего? Нет, вроде ничего не забыл. Погодите-погодите: лицо его задумчиво, глаза озабоченно бегают по стенам кухни… Так и есть! Вот он! Ползет себе сиротливо по газовой трубе. Да не один – с ним двое маленьких: удача! Еле заметным движением Семенов достает из кармана припасенную баночку с крышечкой, накрывает, подцепляет, завертывает и – о, радость охотника! -  родоначальники новой славной династии семенят суетливо лапками внутри стеклянной тюрьмы.

Семенов осторожно кладет баночку в карман и быстро выходит из квартиры, в последний раз закрыв замки своей бывшей двери на все обороты.

 

Февраль 2006г.

 

© Екатерина донец, 2006.

 

Екатерина ДОНЕЦ. Семёнов и самолёты

Оценка пользователей: / 1
ПлохоОтлично 

Семёнов самолётами не летает.

На ваш, скорее всего автоматически-вежливый вопрос «почему?», ответ будет дан в зависимости от обстоятельств: если разговор происходит «на бегу» – в транспорте, в коридоре где-нибудь – то вы услышите что-то вроде «это и так нормальному человеку понятно»; если же вы с Семёновым оказались в гостях, в ресторане или, что более вероятно, в столовой-забегаловке в обеденный перерыв, то вам следует приготовиться к заранее заготовленной, обстоятельной лекции на тему: «Ответственность за свою жизнь и жизни своих близких в условиях катастрофических размеров рисков авиаперелётов, сознательно преуменьшаемых владельцами авиакомпаний путем ложных статистических методов сравнения аварийности авиаперелётов и перемещений наземным транспортом».

Короче, самолётами Семёнов не летает. Зато охотно пользуется всеми остальными видами транспорта. В разумных пределах.

Однажды Семёнов поехал в командировку в Самару. Поездом, разумеется. Как это часто бывает, компания в купе подобралась тёплая, общительная. Спать легли только после третьей бутылки. Ночью на пути следования поезда возникло неожиданное препятствие в виде, кажется, лося, забредшего на железнодорожную насыпь с горя или от бессонницы. Ничего страшного не произошло, но машинист вынужден был применить экстренное торможение, и народ в вагонах с полок так и посыпался. И опять-таки ничего страшного не произошло: отделались синяками. За исключением одного гражданина, который, будучи в сильно нетрезвом состоянии, упал с верхней полки, стукнувшись в падении о столик, сломал себе всё, что только можно, и в тяжёлом состоянии был срочно госпитализирован в одну из районных больниц по пути следования поезда.

Догадались, кто это был? Неправильно. Это был сосед Семёнова по купе, некто Куличковский. Слава Богу, вздохнёте вы облегчённо, и снова будете неправы: на Семёнова столь удручающе подействовал этот случай, что он теперь в дальних поездах не ездит. Почему? Молчите, не спрашивайте.

 

Сентябрь 2006г.

 

©Екатерина Донец, 2006.

 

Екатерина ДОНЕЦ. Ночной человек

Оценка пользователей: / 3
ПлохоОтлично 

 

Этот человек состоял из множества наглухо изолированных друг от друга комнат. В каждой комнате было окно, в каждом окне – свой вид. За одним окном кипел вечнорозовый яблоневый сад, за другим – море, неторопливо жующее прибрежную гальку… В окне комнаты-офиса дыбился урбанистический пейзаж, стеклянно-взблескивающие грани, этакий деловой Нью-Йорк. В то же время – вы не поверите! – комната политических взглядов и убеждений во всем походила на ленинский уголок где-нибудь в Новокукуевском рабочем клубе, где за окном шла бесконечная трансляция Первомайской демонстрации трудящихся, вожди с Мавзолея умиротворенно помахивали черными кожаными лапками и раскатистый голос диктора громыхал из всех динамиков что-то радостно-бодрящее. Была и огромная комната-библиотека, темная от старых лип за окном, и детская – с футбольным полем на пустыре и послевоенным тряпичным мячом. И – знаю точно – где-то в самом конце глухих коридоров, затерялась одна комната, за окном которой, почти вплотную, вырастала глухая кирпичная стена. Ровная, без окон и водостоков.

При этом постоянную прописку в своих, строго отведенных каждому комнатах, имели только его дети. Все остальное, включая, как потом оказалось, и меня, имело там прописку временную.

Попасть в свою комнату было непостижимо просто: дежурный пароль – здрасьте! – скажем, поздним вечером по телефону, и я уже стою перед распахнутою настежь дверью.

Моя комната – маленькая, совершенно пустая, только огромное окно во всю стену. Самое главное – вид из этого окна: разверстое во все стороны черное ночное Небо. С одуряющими майскими запахами, тихими языками ветра и редким шорохом запоздалой машины. Больше ничего не было в том окне, больше ничего нам и не нужно было.

Он всегда приходил поздно вечером, почти ночью. Это был настоящий Ночной человек – в чистом виде.

В каждом человеке живут два человека – Дневной человек и Ночной человек. Пока Дневной крутится в повседневной жизни, как белье в барабане стиральной машины, ест-пьет-размножается, а в перерывах лихорадочно зарабатывает деньги, чтобы есть-пить-размножаться, - Ночной тихо дремлет где-то на дне. Ночной человек – не тот, кто открывает глаза в наших снах. Наверное, это кто-то третий. Ночью все они спят – и Дневные, и Ночные.

Ночной человек – это тот, кто просыпается в нас в бредовые часы мучительных бессонниц, или в застрявшем лифте, или в падающем самолете… В медленном всплытии из больничного наркоза. В нем нет ни комнат, ни коридоров, ни дверей. Он весь – одна сплошная Душа. И очень часто – полная противоположность себе Дневному.

Ночной человек приходил и садился рядом со мной на подоконник.За все время, проведенное мною здесь, на Земле, мне не приходилось видеть ничего прекраснее этого зрелища.

Он давно уже догадался, что я могу летать. Так же, как и он. Поэтому одной июльской ночью, устав, наконец, от бесконечных разговоров на подоконнике, мы просто молча взялись за руки и прыгнули с подоконника в Небо. И другими ночами прыгали еще раз, и другой, и третий, только уже во всю ширь крыльев, плавно, несуетно, наслаждаясь каждой секундой полета.

А потом кто-то крикнул – пожар! Кто? Что? В темноте и толкотне не разберешь. И сказали, что дым, кажется, видели из моей комнаты.

Дальше – больше: что я, вроде бы, хочу сжечь весь дом!

Глупости, сон дурной. Да и нечему у меня гореть: комната пустая совершенно, а Небо ведь не горит… Говорили ему, а он верил. Потому что, оказывается, была у него еще одна комната, совсем крошечная, с зашторенным наглухо окном, и сидел в этой комнате, вжавшись в угол, жирный белый кролик, и мелко дрожал ушами, и таращил в темноту свои огромные клюквины. Говорили ему, а он верил. И ведь знала я точно, что были все эти капканчики-кусалочки, все эти ажурные пугалочки-паутинки делом рук одной практичной дамочки из дальней комнаты, у которой как раз подходила к концу ее временная прописка… Знала, но молчала. Потому что крылья – не локти, ими пихаться больно и неудобно.

И вот когда, выдохнув однажды ''здрасьте-пароль'', я вновь очутилась возле двери в свою комнату, то дверь не то  чтобы оказалась запертой – нет! – ее просто там не было. А была вместо нее ровная-ровная евроремонтная стена. Вежливая такая, без признаков жизни.

Я не поняла тогда, что можно просто так вот, в одну секунду, оттолкнуть от себя однажды найденное Небо. И стала изо всех сил колотиться в эту стену, и размазывала об нее свои сломанные перья пополам с кровью… Но, наверное, в соседней комнате политических взглядов и убеждений просто врубили погромче бодрящий голос диктора над Красной площадью, или трудящиеся как раз грянули свое победоносное ''Ура-а-а-а!!!'', и никто меня не услышал.

И я ушла прочь, волоча за собой окровавленные ошметки своих крыльев.

Неба только жалко. И теперь как без него жить еще целую вечность – непонятно. Небо ведь не нужно всем трудящимся, небо не нужно одному. Небо нужно двоим.

© Екатерина Донец, 2004.

 

Екатерина ДОНЕЦ. Здравствуй, доченька…

Оценка пользователей: / 3
ПлохоОтлично 

(маленькая педагогическая поэма в письмах)

Здравствуй, доченька! Странно писать тебе эти слова, ведь мы с тобой живем не в разных странах, не в разных городах, – ты спишь в соседней комнате, и я даже слышу, как ты сопишь и вздыхаешь во сне.

Сегодня вечером я очень спешила домой, думала, успею, пока ты еще не заснула. Но вот примчалась, а ты уже спишь. Рот открыт, половина одеяла сползла на пол, кошка, как всегда, разлеглась на подушке вокруг твоей головы. Я поцеловала тебя, прошептала на ушко, как я тебя люблю, и ты что-то сонно прочмокала и промычала в ответ. Спи, мое солнышко.

И вот теперь я сижу у себя в комнате за столом, и компьютер выключен, удивленно таращится на меня черным экраном. Я не работаю, я не плаваю в интернете, я решила все-таки поговорить с тобой, хотя бы на бумаге. Сегодня утром мы повздорили: те короткие минуты, что мы вместе завтракаем, драгоценные, редкие минуты для общения, мы порастеряли в нашей ссоре. И самое обидное – даже вечером не удалось помириться, посмотреть друг другу в глаза. Я очень тебя люблю, больше всех на свете, и мое теперешнее почти полное отсутствие в твоей жизни для меня так же мучительно, как и для тебя. Я знаю, ты так и не смогла смириться с тем, что после работы я теперь буду еще и учиться, буду приходить совсем поздно, хотя я тебя к этому готовила весь август. Родная моя, это не блажь и не каприз, это действительно очень важно для меня, это сейчас главное в моей жизни, после тебя, конечно. Моя работа нужна мне, чтобы у нас были деньги на жизнь. Институт… Я не знаю, поймешь ли ты сейчас, но через несколько лет, я уверена, поймешь. Я должна была учиться в этом институте двадцать лет назад, но я просто немножко заблудилась в этой жизни, я долго бродила по чужим тропинкам, пока вдруг однажды не набрела на ту единственную, уже почти заросшую, свою, и поняла, что мне надо пройти по ней. Лучше поздно, чем никогда. Ты мне говорила: «Зачем тебе учиться, ты и так пишешь, тебя и так печатают, чему они в этом институте могут тебя научить?» Ну, может быть, ты и не так по-взрослому говорила, но смысл твоих возражений был такой. Видишь ли, доченька, в этом институте не учат, как писать. В этом я еще раз убедилась, посидев на первых лекциях и семинарах. На писателя вообще научить невозможно. Существует где-то в нашем теле особый орган видения мира, как третий глаз. Если он у тебя есть, ты – писатель, если нет – проучись ты хоть во всех институтах мира – ну не получится у тебя ничего! Так вот, я пошла учиться вовсе не затем, чтобы лучше писать, нет. Просто мне нужны некоторые знания, которые я, в своих блужданиях по жизненным тропинкам, забыла получить, мне нужно общение с такими же как я, пишущими людьми, с людьми «моей крови». Помнишь, как в «Маугли»? «Мы с тобой – одной крови!» - такое было заклинание для всех обитателей джунглей. Вот и мне нужны свои «джунгли», без них я задыхаюсь, мне очень плохо. Пожалуйста, доченька, попытайся понять и не злись на меня, а то у меня после нашего утреннего разговора было ужасное настроение, и с этим настроением пришлось прожить весь день.

Солнышко мое родное, я тебя очень, очень люблю. Мы с тобой обязательно найдем время, сядем и обо всем подробно поговорим. Хорошо?

И еще: мне стало немного обидно, когда я поняла, что ты ведь ничего не читала из того, что я пишу, да я тебе и не предлагала, считая, что пишу только для взрослых. Может быть, поэтому у тебя такое недоверие к моим литературным занятиям. Я записала сейчас пару своих домашних наблюдений, специально для тебя – о нас с тобой, о нашей жизни, о том, какой ты была несколько лет назад. Прикладываю свои рассказики к письму. Надеюсь, ты прочитаешь, вспомнишь и – улыбнешься.

 

 

Кошка

Кошка моя — цвета мышки.

Три года назад появившееся в доме плюшевое чудо.

«Меховая подушка!» — в сердцах бросаю я ей вслед, ей, гордо и косолапо удаляющейся, презирающей мои ласки.

Три года назад начавшиеся таинственные отношения между этим загадочным существом и моим ребенком.

Прошлой осенью моя дочь болела коклюшем. Ей несколько раз брали мазки с миндалин: долго и мучительно залезали в самое горло длинной палочкой с ваткой на конце. Этой же экзекуции вскоре подверглась и кошка — уж сколько раз, не знаю, мною было замечено и прервано раза три. Кошка кашляла, чихала и – терпела. Ни одной царапины на детских руках.

После коклюша мое чадо возмечтало стать врачом. Срочно детская была превращена в больничную палату и операционную одновременно (с игрушечным, к счастью, инструментарием). Нетрудно догадаться, кому досталась нелегкая роль пациента. О, это был самый терпеливый пациент за всю историю мировой медицины!..

Потом в школе началась биология. За отсутствмем иного подопытного материала, юным биологом были тщательно, с лупой, исследованы кошачьи уши, глаза и зубы, а также сосчитаны точечки от усов на каждой кошачьей щеке. Меня всегда изумляли ровные ряды этих точечек — «строчевышитое изделие». Их оказалось ровно по четырнадцать на каждой стороны, как гордо сообщилала моя дочь. Кошка терпела.

Во время коротких и бездельных школьных каникул жизнь кошки, как мне казалось, вообще превращалась в сущий ад. Бесконечные переодевания в кукольные платья, напяливание шляпок, бантиков, поливание детским одеколоном, — вот лишь самые безобидные из мытарств, которые приходилось терпеть бедному животному.

Правда, несмотря на все эти тяготы, животное упитанно, спокойно и лоснится. И марсиански-оранжевые глаза задумчивы и непостижимы.

И когда поздно вечером я захожу к дочери в комнату, чтобы прикрыть окно и поправить одеяло, то застаю кошку спящей на детской подушке, нежно обхвативши мягкими лапками голову своей мучительницы. Рука дочери во сне крепко сжимает кошачий хвост. Я осторожно разжимаю детский кулачок. К моему удивлению, кошка не срывается тут же с места. Она поднимает голову и долго смотрит на меня оранжевым взглядом. Я чувствую себя совершенно лишним здесь элементом.

Кошка спит на детской подушке до утра.

…Я ведь кормлю ее, я даю ей еду! И она всегда сладко мырчет и трется об меня в ожидании этой еды.

Но спит она не со мной, а в обнимку с негодной хулиганистой девчонкой, которая мучает ее непрерывно…

Кошка моя — цвета мышки.

 

 

Тот самый Мюнхаузен

Звонок мне на работу:

─ Кошака-мышака! Ух-кошака-мышака! – дочкин голос захлебывается, звенит от возбуждения.

─ Так. Теперь – медленно и внятно.

Выясняется, что наша Зоська поймала мышь.

─ Где же это она ее поймала?

─ На кухне, в холоднике[1][1].

─ А как кошка попала в холодник?

─ Понимаешь, я делала уроки, а Зоська попросила поесть. Я пошла дала ей, она поела и попросила открыть холодник, ты же знаешь, там все время шуршит.

─ Ну и пусть шуршит. Зачем было открывать?

─ Она так просила – просто умоляла! Я думаю: ну пусть поохотится там между банок, ей же скучно. Пошла снова делать уроки, и вдруг она мне приносит – во рту! И хвостик изо рта торчит, как шнурок. Принесла и выплюнула на ковер, а этот мышак – раз! – и под мою кровать… Мам, я боюсь, он там скребется, в ящиках! Что делать?

─ Уроки делать, вот что.

Вечером обстоятельно устраиваем мышаку засаду. Кошка сидит носом под кровать, в позе «на старт, внимание!». Дочка от волнения больше мешает мне, чем помогает.

─ Кстати, дорогая моя, а почему ты решила, что это «он», мышак, а не «она», скажем, мышиха?

─ Потому что он мужественный: когда его Зоська выплюнула, он очень быстро побежал, а если бы мышиха… ну, она бы обязательно упала в обморок, прямо у Зоськи во рту – как же ты не понимаешь?

─ Теперь понятно.

Полотенцами затыкаем все пути возможного мышиного отступления, выдвигаем бельевые ящики: в одном из них бедный мышак мечется среди старых игрушек, суетливо подпрыгивает в углах. Дочка визжит, как противопожарная сигнализация у меня на работе. Я надеваю кожаную перчатку – как-то боязно брать его голой рукой: вдруг укусит? В какой-то миг бедолага перемахивает через бортик ящика и ускользает в подкроватную пещеру. Отодвигаем кровать, втроем, вместе с нашей толстой неповоротливой кошкой загоняем беглеца в угол и я сгребаю его, застывшего в предсмертном ужасе, перчаткой. Из моего кулака торчит его головка с черными бусинками глаз, и головка эта дергается мелко-мелко, в такт бешеным ударам его крошечного сердечка. С другой стороны из моего кулака капают на ковер прозрачные капельки.

─ Ой, какой хорошенький! Можно, я его поглажу, а, мам?

─ Чего же ты сейчас визжала?

─ Боялась.

─ А теперь – не боишься?

─ Теперь его очередь бояться: видишь, вон капает.

Нежно поглаживая, торжественно водворяем вконец очумевшего мышака в родные пенаты – в холодник, то есть.

Вечером лежим в темноте, не спим.

─ Мам!

─ Ау.

─ А почему его кошка сразу не проглотила, когда поймала?

─ Знаешь, я думаю, тут дело в разных инстинктах.

─ Это что?

─ Это такие голоса внутри нашей Зоськи, которые подсказывают ей, что надо делать. Сначала один голос ей шептал – «лови!» Потом, когда поймала, должен был бы включиться следующий голос – «ешь!» Но он не смог включиться, потому что кошка наша от постоянного обжорства и так скоро лопнет, и вместо «ешь!» включился другой – «неси!» Ты ведь знаешь, кошки носят своих котят в зубах. Вот она и понесла – тебе показать.

Молчит, соображает.

─ А как ты думаешь, что он сейчас делает?

─ Мышак-то? (Зеваю.) О господи… Думаю, спит.

─ Нет, мам, не спит. Он сейчас собрал всех своих родственников и рассказывает им, что с ним приключилось. Как большая серая гора поймала его и унесла куда-то, очень далеко от дома, и как он скитался в темных пещерах. И как потом эта серая гора, лохматая, и две огромных лысых горы – стали за ним гоняться, и одна из них поймала его, и он приготовился к смерти, но гора эта не раздавила его, а волшебным образом перенесла обратно домой.

─ Ну и наплела ты, матушка, бочку арестантов!

─ Вот и родственники то же самое отвечают, никто ему бедному не верит, все кричат: выдумщик, выдумщик…

─ Как тот самый Мюнхаузен. Ты уже знаешь, кто такой Мюнхаузен?..

В ответ – сопение. Спит.

Здравствуй, доченька!

Вот опять приходится сидеть среди ночи и писать тебе. Сегодня днем мне на работу позвонила бабушка и пожаловалась, что вы с ней разругались. Доченька! Я знаю причину вашей ссоры, и возможно, ты была права, но, понимаешь, главное в жизни все-таки не правда, а милосердие. Будь милосердной к нашей бабушке. Когда-нибудь и ты станешь старушкой, а я – так уже и очень скоро. И всем нам, стареньким, будет казаться, что наши дети и внуки не понимают, нарочно обижают нас, что нас просто не слышат.

Я хочу поговорить с тобой о стариках и о старости. Старость – это целый мир, в этом мире человек проживает свои последние годы. Это очень сложный мир, потому что именно в нем, в одной из дальних его комнат, есть маленькая незаметная дверь в Вечность. И чтобы придти к ней и спокойно взяться за ручку, надо очень о многом подумать и очень хорошо подготовиться. Вот поэтому-то мы и должны быть милосердными – чтобы не мешать, не ранить стариков суетой своего молодого мира.

Вместе с письмом оставляю тебе еще пару своих недавних рассказов, они – о стариках и внуках, о стариках и животных. Мне очень понравилось, как ты в прошлый раз прочитала и поняла мои рассказы, надеюсь, и эти будут тебе интересны.

А с бабушкой вы завтра обязательно помиритесь, я не сомневаюсь. Ты у меня умница.

Пока. Целую. Мама.

 

 

Иаков

После моря губы у Яшки лиловые и кожа вся в пупырышках. Конечно, если сидеть в море больше часа, да с раннего утра, когда ветер ещё ночной и вода даже у берега холоднючая, с водорослями. Полные плавки водорослей.

Ровно в девять Яшка сидит перед тарелкой, ждёт кашу, которую дед не сварит, пока половина её не будет разлита по плите. Вот, наконец воняет горелым. Ноги у деда больные, идёт из кухни медленно, каша с кастрюльки капает на пол.

─ Дедушка, у меня две пуговицы с рубашки потерялись. Вчера ещё.

─ Зайди к тёте Фире, она пришьёт новые. Зайди сейчас, после завтрака, пока она на пляж не ушла.

Тётя Фира с первого этажа каждый день ходит на пляж, но не купаться и не загорать. То есть она, конечно, там загорает, пока ходит со своей сумкой и кричит: «Горячая-молодая-кукуруза!» Так загорает, что, когда отчим привозит Яшку сюда, к деду, из Киева, в середине июня, то тётя Фира уже вся коричневая. А к концу августа, когда Яшку забирают, она совсем как негра, только глаза и зубы блестят.

─ Дед, ты опять кашей всю квартиру измазал.

─ Не вижу.

─ А ты женись на тёте Фире, у неё чисто, она всё видит… Тогда она будет здесь жить, а её квартиру можно в сезон сдавать курортникам.

Дед растягивает губы, почти не видные в чёрно-седых зарослях бороды, и делает так: «Тс-с-с-с!..» Смеётся. Пока он смеётся, Яшка подхватывает свой латаный-перелатаный, зато из настоящей кожи футбольный мяч, белую рубашку – по пути забросить тёте Фире – и кубарем скатывается по гулкой холодной лестнице.

Дед медленно семенит к окну, высовывается, кричит в открытую дверь подъезда:

─ Иаков! А заниматься?

─ Вечером! – Яшка пулей вылетает из подъезда и скрывается за деревьями.

Дед некоторое время ещё смотрит на белые клубки пыли, взбитые босыми Яшкиными пятками, потом говорит негромко вниз, в открытое окно первого этажа:

─ Фира, ты шьёшь ему пуговицы?

─ Шью, Иаков.

─ Вечером он должен заниматься, наконец. Он должен заниматься в белой рубашке. Это дисциплинирует. Ты шьёшь?

─ Шью.

─ Ты знаешь, что он мне тут удумал?

─ Что он удумал?

─ Нет, ничего.

Дед отходит от окна. Пыхтя и отдуваясь, шарит под Яшкиной кроватью, достаёт осторожно чёрный фигурный футляр.

─ Иаков…мальчик мой, надо заниматься. Надо заниматься… Это единственное, что тебе надо…

Открывает футляр и медленно, толстыми негнущимися пальцами, гладит тёмное лаковое брюшко альта.

Вечером набережная – сплошная толпа курортников, не протиснуться. Небольшие пустоты выгораживаются только вокруг выступающих: мрачного кукловода в тёмных очках, циркачей с попугаем и обезьяной, настоящего индейца в перьях и с дудками. Яшка стоит в центре одной из таких пустых площадок в белой рубашке, в синих шортах, и, подняв глаза к ночному небу, выводит на альте «Аве Мария». Перед ним – раскрытый чёрным бархатом футляр, куда изредка падают монетки и разноцветные бумажки.

Улица Урицкого – в одном квартале от набережной, и гул, музыка, голоса оттуда хорошо слышны здесь, среди сонных домишек. Дед вытаскивает из подъезда шаткий венский стул, ставит его в заросли винограда у стены своего столетнего дома из грязно-жёлтого ракушечника, садится, еле сцепляет руки на огромном животе и замирает, глядя сквозь прорези листвы в огромное, чёрное, с влажными звёздами небо.

─ Фира, ты слышишь? Он занимается.

─ Слышу, Иаков, - доносится из открытого окна на первом этаже. – Мальчик занимается.

Чуть в стороне от Яшки, на каменных с балясинами перилах, отделяющих набережную от тёмного пустого пляжа, ёрзают нетерпеливо двое мальчишек и девочка. Они ждут, когда Яшка оторвёт наконец смычок от своей «балалайки», сгребёт одной рукой деньги из футляра в карман рубашки, сложит всё хозяйство, закинет чёрный футляр в рюкзачок за спиной, и можно будет бежать к тёте Вале за мороженым.

 

 

Коты в мешке

Вера Авксентьевна и Надежда Авксентьевна были, как нетрудно догадаться, родными сёстрами. И не просто родными сёстрами – они, что случается довольно редко, были лучшими подругами, ни разу за долгую жизнь не поссорившимися всерьёз.

Поэтому, когда два дряхлых кота Веры Авксентьевны заболели своей последней болезнью, одной на двоих, и приехавший врач твёрдо сказал, что любые лекарства только продлят их мучения, и когда после ухода врача Вера Авксентьевна, вдоволь наплакавшись над взъерошенными кошачьими трупиками, завернула их наконец в чистую цветастую тряпочку, то первая, кому она позвонила, чтобы рассказать о своём горе, была, конечно же, Надежда Авксентьевна. Поплакали вместе. И Василий Иванович, муж Надежды Авксентьевны, сидевший с кроссвордом здесь же, в комнате, недалеко от телефона, тоже скорбно вздыхал.

Жили сёстры не так уж далеко друг от друга: Вера Авксентьевна, овдовевшая рано, сразу после войны, одиноко ютилась в крохотной квартирке покойного мужа в центре Москвы, а Надежда Авксентьевна со своим Василием Ивановичем, давно уже выпустив детей во взрослое плавание, всю жизнь так и прожили в старом фамильном гнезде – столетней развалюхе на окраине Сергиева Посада. Расстояние не бог весть какое, полтора часа на электричке, и, бывало, в прошлые годы сёстры чуть не каждое воскресенье ездили друг к другу в гости. Теперь же, по старости, да в непогоду, это расстояние порой казалось им непреодолимым.

Но что делать! Решено было похоронить котов на родном участке, на пятачке около огромного дуба, посаженного ещё самим Авксентием Петровичем вместе с Верочкой по случаю рождения Наденьки. На этом пятачке уже покоились пара мурок и один верный хвостатый сторож, и прошлой весной Василий Иванович даже соорудил тут маленькую скамеечку, чтобы теплыми летними вечерами, после ужина, было где им с женой посидеть, повздыхать, подумать о бренности всего земного.

Теперь же ноябрь близился к концу, постоянный снег ещё не лёг, всё время стаивал, а в Москве, как передавали, так и вовсе проливался дождями, но землю в саду и на огороде уже прихватило и, пока Надежда Авксентьевна, растерянно застывая, собирала Вере Авксентьевне кое-чего из домашних варений-солений, Василий Иванович порядком намучился, расковыривая твёрдую, как камень, мёрзлую землю. Однако, сознавая печальную необходимость своего дела, не успокоился, пока могилка, по его разумению, не вышла достаточно глубокой и просторной.

На следующий день рано утром и поехали, и к одиннадцати были уже у Веры Авксентьевны на Маяковке. Вера Авксентьевна выглядела совсем больной и разбитой, и решено было, что не поедет она ни в какой Сергиев Посад, останется дома, а приедет уже весной, на могилку. Ещё раз всплакнули, пока Василий Иванович медленно и обстоятельно укладывал цветастый свёрток в клетчатую мешкообразную сумку, с какими обычно едут со столичных рынков провинциальные «челноки».

После раннего и скудного обеда с обязательной, однако, поминальной рюмочкой водки на лимонных корочках, Надежда Авксентьевна и Василий Иванович тронулись в обратный путь. Давка и суета метро совсем заморочила стариков, давно не выбиравшихся в столицу, да и сумка была для Василия Ивановича уже тяжеловата, и он, кряхтя, то и дело перекидывал короткие лямки с плеча на плечо. Но всё же можно сказать, что до вокзала добрались благополучно. На вокзале выяснилось, что ближайшую электричку отменили, и ждать им следующей ещё целый час. Ничего не попишешь! Поплелись в зал ожидания, не на улице же мёрзнуть. Здание вокзала отремонтировали, и произошедшие перемены приятно удивили их, в последний раз бывших здесь, наверное, лет семь или восемь назад.

Расположились на новых мягких стульях, скреплённых, как ряды в кинотеатре. Василий Иванович сразу же запросился пойти поискать туалет и, запихнув клетчатую сумку под свой стул (на сиденье поставить постеснялся), пыхтя, удалился. Надежда Авксентьевна огляделась. Бомжей и попрошаек вроде видно не было, по большей части народ вокруг спал. Очевидно, ждали дальних поездов. Напротив и немного левее сидела толстая мамаша с мальчиком лет десяти. По мальчику ползала большая белая крыса. Мальчик нежно её гладил и осторожно придерживал за лысый розовый хвост, чтоб не убежала. «Батюшки-святы! - изумилась про себя Надежда Авксентьевна. – Тут травишь их, травишь у себя в пóдполе, всех не перетравишь, а тут нá тебе, нежности телячьи… Или это порода такая – особенная?..» Мальчик вынул из кармана хрустящий пакетик и угостил крысу сухариком. Та, усевшись ему на плечо, взяла этот сухарик обеими лапками, повертела так и сяк и стала грызть совсем по-человечьи. «Ну и дела, - умилилась Надежда Авксентьевна, - и ручки-то, ручки-то какие: с пальчиками…»

Она не заметила, как вернулся, вытирая руки носовым платком, Василий Иванович, как он замер вдруг, растерянно огляделся по сторонам, нагнулся под стул, выпрямился, снова нагнулся и, всё так же продолжая вытирать уже давно сухие руки, растерянно спросил:

─ А сумка-то, Надя… где ж сумка моя?

Надежда Авксентьевна вздрогнула и обернулась. Клетчатой сумки под стулом не было.

Собрались вроде идти в милицию, да вовремя одумались. Не напишешь ведь в заявлении, что «так мол и так, украли сумку с дохлыми котами». Чего доброго, ещё самих оштрафуют – за антисанитарию.

В электричке ехали молча. Надежда Авксентьевна смотрела невидящими глазами в окно и лишь изредка смахивала с подбородка слезинку. Василий Иванович сидел нахохлившись, глядя в пол, но время от времени встряхивался, сдергивал с головы засаленную кепку, ерошил серую растительность по бокам плеши и снова натягивал кепку – поглубже и поровней.

Привокзальная площадь встретила их холодным ветром с колючей снежной крупой. Стемнело, и, если глянуть на свет уличного фонаря, то покажется, что крупа эта снежная носится сразу во всех направлениях. До дома добрались всё так же молча, устали и замёрзли. Пока Надежда Авксентьевна позвякивала на плите сковородкой – грела ужин, Василий Иванович достал из буфета пузатый графинчик с водкой, такою же, как у Веры Авксентьевны, на лимонных корочках. Налил – выпил. Выдохнул. Выловил из трёхлитровой банки на подоконнике огурчик покрепче. Похрустел – закусил. Сел к столу.

От телефонного звонка оба замерли. Надежда Авксентьевна взяла трубку.

─ Да, Верочка, да. Нормально. Нет, электричку отменили, пришлось ждать, поэтому долго ехали. Что? Да, всё сделали. Нормально. Устали. Устали, говорю, и погода плохая. Как ты себя чувствуешь? Да? А ты прими две таблетки. Вот и ложись спать. И мы. Да, пока, спокойной ночи.

Наступила тишина. Слышно было, как в углу за умывальником кто-то шуршит. Мышь или крыса, будь она неладна. Надежда Авксентьевна медленно опустилась на стул.

─ Вася, ты пойди… Яму-то под дубом закидать надо… или завтра уже, а то темно…

Василий Иванович, чтобы не видеть опять этих слезинок у неё на подбородке, встал и ушёл в комнату. Вскоре, правда, вернулся, неся в руках серую плюшевую кошку, забытую игрушку младшей дочери, много лет назад так и оставшуюся сидеть в книжном шкафу.

─ Вот, Надя. Я так смотрю. Чтобы могилка была не пустая. А Вере главное – что? Память. Ведь так, Надя?.. Спустись-ка в сени - свет на участке включи, пока я одеваюсь.

Через полчаса, когда могилка с плюшевой кошкой была закопана и завершена аккуратным холмиком, доедали на кухне холодную картошку. Щёки у обоих от водочки нежно розовели. По телевизору передавали прогноз погоды. Ничего необычного не обещали – обещали зиму. Но слушали старики всё равно очень внимательно.

И вдруг Василий Иванович издал странный звук: как будто взбулькнул. Надежда Авксентьевна испуганно на него посмотрела. Он смеялся. Сначала тихонько, потом всё громче, взмахивал руками, не в силах остановиться.

─ Надя!.. Надя, я вот что подумал-то… Эти, которые сумку у нас упёрли – они же думали, что там шмотки или еда… а там… умора ведь, Надя!..

Вера Авксентьевна приехала в конце апреля, когда на участке сошёл уже снег и под свежим солнцем сквозь прошлогоднюю сухую траву кое-где пробивались робкие зелёные стрелочки. После обеда старушки пошли к дубу, сели на скамейку у еле заметного, присевшего за зиму земляного холмика. Вера Авксентьевна положила на холмик две конфетки и начала долгий и вдохновенный рассказ о том, какими прелестными котятами были покойные.

Василий Иванович из окна кухни смотрел, как они сидят, обнявшись, голова к голове, и знал, что в эту минуту у них на подбородках висят совершенно одинаковые слезинки.

Здравствуй, доченька.

Наконец-то в выходные мы с тобой наобщались всласть, и это здорово. Как я рада, что ты у меня такая умненькая и взросленькая! Знаешь, многим мамам нравится, когда ребенок маленький, когда с ним можно играть, как с куклой, кормить-пеленать, учить ходить и говорить. А я, пока ты была маленькой, все время мечтала, как ты вырастешь, и тогда с тобой можно будет по-настоящему дружить. Вот как вчера и сегодня. Спасибо тебе, родная моя, за эти выходные, когда бы я еще выбралась побродить по осенним бульварам, пошуршать желтыми листьями, посмотреть на последних московских старушек на скамейках.

А помнишь мертвую крысу на Гоголевском бульваре? Как она лежала, мокрая, посреди дорожки на животе, раскинув в стороны лапки, уткнувшись носом в землю. Как-будто бежала-бежала, и вдруг упала и заснула. И как все прохожие шарахались от нее, а ты подошла, наклонилась и сказала: «Бедная, бедная крыса!..» Доченька, может быть, ты все-таки будешь у меня врачом? Человеческим или зверячим – доктором Айболитом? Ну, посмотрим, еще есть время подумать.

Единственное, что «царапнуло» меня в наших воскресных разговорах, осталось неприятным осадком – это твой рассказ о Соне. Точнее, сама Соня здесь ни при чем – я очень рада, что у тебя есть настоящая подруга, самая любимая, самая близкая, я даже понимаю, что ты хочешь в чем-то подражать ей, хочешь иметь одежду и вещи, как у нее. В моем детстве было то же самое, да, наверное, все через это проходят. Правда, в моем детстве не было такого резкого разделения людей, как сегодня: семьи моих подруг были не богатые и не бедные, примерно такие же, как и моя семья тогда. У кого-то была машина, у кого-то дача, но одевались, в общем-то, одинаково, и дома у всех было одно и то же. Нам было легче. Теперь все по-другому. Ты вот сказала, что у Сони дома евроремонт, и почему бы нам с тобой не сделать такой же; Соня отдыхала летом в Испании, а мы с тобой, как всегда, копались в наших дачных грядках. Солнышко мое, ты еще забыла упомянуть, что папа привозит Соню в школу на большой серебристой иномарке, а я подбрасываю тебя на нашем стареньком «Жигуле», если, конечно, он с утра изволит завестись. Что делать! Наверное, нескоро мы с тобой отремонтируем нашу квартиру, не раньше, чем я выплачу за нее банку все деньги, которые он мне одолжил, и нескоро мы поедем отдыхать за границу (разве что следующим летом выберемся-таки в Крым), и наша славная машина будет пыхтеть и дряхлеть, пока у меня в руках не останется один руль от нее. Мы не бедны и не богаты, но мы здоровы, дружны, мы есть с тобой друг у друга, и нам есть о чем помечтать перед сном, и, наверное, поэтому мы счастливы. Это и есть самое главное – правда?

Через неделю – твой день рождения. Ты просишь подарить тебе сотовый телефон, такой же, как у Сони. Конечно, я не смогу этого сделать, разве только удастся найти где-нибудь недорогой б/у, чтобы не поцарапанный и исправно работал. Тогда среди дня я смогу позвонить тебе, или ты – мне, и мы друг друга услышим. И какая разница, что это будет за телефон: старый или новый, модный или немодный! Главное – нам есть что сказать друг другу.

Но самый главный подарок я хочу сделать тебе уже сейчас, я положу его под свое письмо. Это мой новый рассказ, я его только что закончила, он написан специально для тебя.

Целую тебя крепко, моя взрослая доченька. Мама.

 

 

Мумазель Жули

Мама Ира пробыла Санькиной мамой долго – шесть лет и два месяца. Кому-то, может, этот срок и не покажется таким уж большим, но от Санькиной жизни это почти половина, и он уже смутно помнил, как они с папой раньше жили одни. За шесть лет и два месяца мама Ира успела много: родила Юльку, сделала ремонт в квартире, научила Саньку готовить омлет с колбасой и купила почти новую «Хонду», которую тут же и помяла об какой-то грузовик. Саньку мама Ира гладила по голове и на ночь целовала один раз. Он звал ее «мама Ира», а Юлька – просто «мама».

Но однажды утром, когда Санька был в школе, а папа – на работе, мама Ира вдруг сложила свои пожитки, взяла Юльку, села в помятую «Хонду» и уехала. На плите оставила для Саньки обед, а на кухонном столе – длинный белый конверт, в каком обычно приносила домой зарплату. Санька пришел из школы, разогрел обед и, пока грыз куриную ногу, все вертел конверт на просвет, но сквозь плотную бумагу ничего не мог разглядеть.

Вечером пришел папа, распечатал конверт аккуратно, прочитал что-то на бумажке, которая была внутри, все скомкал, выбросил в мусорку и стал чистить картошку.

Санька спросил:

─ А где мама Ира с Юлькой?

─ Они от нас ушли. Насовсем.

─ Почему?

Папа долго, сморщившись, как старичок, выковыривал из картофелины глазок, а потом сказал бодрым голосом:

─ Потому что мама Ира вышла замуж за банкира.

Стихи получились хорошие, но Саньке от них стало совсем невесело.

Так они с папой снова остались одни. Ну не совсем, конечно, одни – был еще Бандя Ушастый, старый кот с одним ухом (второе кто-то ему давно отгрыз), но Бандя не в счет, он всегда с папой жил, еще до Саньки, при настоящей маме.

Через два месяца, в воскресенье, Юльку привезли к папе в гости.

Когда папа открыл дверь, там стояла нарядная Юлька, а за ней огромный толстый дядька в тренировочном костюме. Дядька заходить не стал, только посмотрел, как Юлька зашла в квартиру и быстро ушел по лестнице.

─ Это кто, банкир? – сердито спросил Санька, когда дверь закрыли и Юлька стала в прихожей раздеваться.

─ Это наш водитель, дядя Вова, - кокетливо пропела Юлька.

Санька бросился к окну и увидел, как от их подъезда медленно отползает огромный черный джип. Отполз немного, нашел себе свободное место среди машин и замер.

─ Вова-корова, – прошептал Санька.

До обеда Юлька играла с папой, они возились и визжали за стенкой, а Санька сидел у себя в комнате, – бывшей их с Юлькой детской, – зубрил географию на завтра, и ему было совершенно все равно, что у них там в большой комнате происходит.

Потом обедали. Бандя Ушастый, как всегда, восседал посреди стола и делал вид, что это он всех угощает. Юлька трескала так, будто за эти два месяца ее ни разу не кормили. А в конце и говорит:

─ Папочка, какой у тебя чай вкусный!

Санька фыркнул в чашку, чуть не захлебнулся, а папа спрашивает:

─ А что, у тебя там разве не вкусный?

─ А у нас теперь чая нет, у нас лечебные травки и шиповник. И мадам Катрин дает мне пить только до еды.

─ Кто это еще – мадам Катрин? – поинтересовался папа.

─ Моя нянька. Вот такая вот – Юлька вытаращила глаза, высунула язык и пальчиками оттопырила уши, - целый день ко мне пристает: мумазель Жули! Се маль! Се маль! Это значит – ничего нельзя.

─ Понятно, – сказал папа, – тяжелая у тебя жизнь.

И тут ему позвонили, и он стал быстро собираться.

─ Ты куда? – спросил Санька.

─ Срочный вызов,– вздохнул папа,– у одной прелестной рыженькой девочки разошелся на пузе шовчик.

─ А я сказала мадаме Катрине, что мой папа – доктор Айболит! – гордо вставила Юлька.

─ Через пару часов буду, поиграйте пока тут, – сказал папа и ушел, а Санька с Юлькой остались дома – играть.

─ Ну, во что мы будем играть? – спросила Юлька.

─ Я буду играть, что я мою посуду, а ты иди пока в детскую, там твои куклы тебя заждались.

Санька справился с посудой быстро. Притащился в свою комнату. На полу сидела Юлька, перед ней – Санькин старый грузовик. В кузове, развалясь, спал Бандя Ушастый, а Юлька пискляво приказывала куклам, рассевшимся на кровати:

─ Водителя Вову – на выезд, быстро!

Саньке стало скучно.

─ Я улетаю, – сказал он тихо. Взял фонарик, плед, две подушки и пошел в ванную.

─ Санечка! А мне? А я? А я – тоже! – взвизгнула Юлька и вскочила за ним.

─ Тебе – нельзя. Ушастому – можно, а тебе – нельзя.

─ Ну почему – почему? Всегда можно было, а теперь – нельзя?.. А Ушастый – не хочет, он – только со мно-о-о-о-й! Саня! Почему-у-у, Саня-а-а-а! – голосила Юлька, разбрызгивая слезы.

─ Потому что «всегда» – кончилось! – отрезал Санька и закрылся в темной ванной.

…Чернота какая, ни одной звезды. Наверное, вошли в туманность. Или в черную дыру. Включить бортовые огни! О, теперь видно: мы в созвездии Альфа-Центальфа. Полет проходит нормально, все системы корабля работают отлично! Прямо по курсу – неизвестная планета… Включить тормозные двигатели!..

─ Санечка-а-а-а… – тоненький скулеж сквозь шум тормозных двигателей.

Гаснут бортовые огни. Космический корабль тоскливо повисает посреди Вселенной.

Санька медленно открывает дверь. И видит по-настоящему несчастное лицо Юльки – совсем близко. И Бандю Ушастого, покорно свисающего у нее из-под мышки. И что-то она шепчет беззвучно распухшими от рева губами. Санька тяжело вздыхает. Небрежно бросает кому-то через плечо, в темноту:

─ Принять на борт аварийную шлюпку! Стыковка! Есть – стыковка!..

Включаются бортовые огни. Юлька тихо и блаженно счастлива. Привычно устраивается в ванне на подушках, не выпуская из рук Ушастого.

Капитан корабля внимательно оглядывает гостей:

─ Ага! Кого мы видим? Бандит Ушастый, старый космический бродяга, и с ним его новая подруга… мумазель Жули! Вот так сюрприз!

В ответ Юлька громко шмыгает соплями.

─ А сейчас – космический обед, раз уж мы сделали остановку, - светя бортовыми огнями, Санька лезет в люк под ванной, достает банку колы, чипсы и жвачку. – Прошу!

─ Ой, мне нельзя, наверное…

─ Ушастый! Кого ты к нам привел? Твоя подруга не ест космическую еду? Ее надо высадить немедленно, прямо в открытый космос!

─ А-а-а-а! Не-е-е-етушки!..

…Когда космический корабль снова набирает обороты, в кабине управления позади капитана звонко хлопает пузырь космической жвачки.

─ Отставить пузыри! – строго командует капитан и кричит кому-то в устройство бортовой связи, очень похожее на лейку душа: – Включить тормозные двигатели! Прямо по курсу – неизвестная планета!..

Сентябрь 2007г.

© Екатерина Донец, 2007

 


[1][1] Холодник – холодный шкаф в стене под кухонным окном (прим. автора).

Последнее обновление (13.03.13 17:47)

 
Облака тегов