Joomla TemplatesBest Web HostingBest Joomla Hosting
Поиск

 

Сергей ПОНОМАРЁВ. Проза, статьи, эссе
Кто на сайте
Сейчас на сайте находятся:
 91 гостей 
Статистика
Просмотрено статей : 999258

Если Вам нравится наш сайт - поддержите, пожалуйста, проект:

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Звёзды ВЛК. Личные страницы поэтов и прозаиков )
Главная Сергей ПОНОМАРЁВ Сергей ПОНОМАРЁВ. Ожидание

Сергей ПОНОМАРЁВ. Ожидание

Оценка пользователей: / 0
ПлохоОтлично 

 

Рассказ

Река времен в своём стремленьи

Уносит все дела людей

(Гавриил Романович Державин)

 

Нет, всё же, как хорош «Мерседес»! Пусть даже и этот старенький «глазастик»… Врубил себе автомат на драйв, подогрел сидение, включил музычку – и дави себе на педаль газа! Это тебе не ручку на механике дергать…. Не зря же говорят, что все легковушки делятся на «Мерседес» и  - на другие машины…

А сегодня «мерс» - это ещё и машина времени! Семейство, мирно посапывающее на заднем сидении – жена и два отпрыска – и не подозревают, что мы едем не просто во Владимир, как я им пообещал. А едем мы (во всяком случае, я) во Владимир сорокалетней давности, в город моей студенческой юности, в славную эпоху застоя, в страну всеобщего дефицита, в город, как называл его Серега Боцарев, - столица садов, соборов и переполненных троллейбусов.

Эх, где мои семнадцать лет, точнее двадцать! Когда дембелек с советско-китайской границы, получивший тяжелейшую черепно-мозговую травму, поняв, что московский ВУЗ ему не потянуть, решил сделать ход конем – рвануть в провинциальный «пед», в древнюю столицу Руси! Да ещё оформил, как отслуживший срочную, документы на подготовительный факультет – рабфак, как его звали в просторечии тогда, в Советском Союзе…

Ехал я тихо-скромно на электричке, на деревянном сиденье, в совершенно незнакомый город, не подозревая, что еду вблизи мест, где вызревала судьба моих ещё не встреченных друзей. С которыми жить мне душа в душу от года до трех лет, и не забывать о них всю свою долгую и, наверное, всё-таки счастливую жизнь.

Вот сейчас где-то справа и впереди тихо дремлет себе на берегу Оки славный городок Муром. Он так дремлет уже сотни лет. И ровно сорок лет назад не подозревал, бедненький, что в деревеньке всего-то в километре от его границы собирается на рабфак владимирского педа славный богатырь Вова Меркулов. Что примеряет он свою форму сержанта танковый войск с целью удивить приёмную комиссию, поступить на рабфак, потом в институт, получить диплом и приехать в родной Муром преподавателем русского языка и литературы. И стать в родной деревне лучом света в тёмном царстве, дорасти до директора школы. Поступить ему надо обязательно, потому что невеста Надежда из родной деревни уже поступила в Иваново в медицинский…. А как иначе? В семье оба должны быть с высшим образованием…

А вот здесь, у Липни – поворот на Костерево. Там уже два года после дембеля не знает, куда себя деть, бывший барабанщик дальневосточного музвзвода Слава Ахмеров. Потомственный костеревский татарин, один из пятерых сыновей начальника местной пожарной охраны. То в термисты на местный комбинат пластмассовых изделий подастся, то в школу милиции, то на курсы армейских прапорщиков. И вот, наконец, решил: во Владимир, на рабфак пединститута!

Но самое загадочное место во всей Владимирской области находится сейчас слева – славный город Юрьев-Польский. Правда, поляков там отродясь не было, так что скорее было бы правильнее Юрьев-Польской. То есть – в поле. Но уж как за века сложилось – так и написалось.

Там сорок лет назад паковал в дорогу гитару ещё один недавний дембель – Сережа Боцарев. Представитель царицы полей пехоты ехал во Владимир сам не знал зачем: так, девочек там много…

А я еду, еду себе на деревянной скамейке электрички Москва – Владимир и ничего об этом не знаю.

И вот, наконец, вокзал! Там стоит ещё старый, деревянный балаган. Его разберут-сломают-взорвут только в следующем году – аккурат на последний звонок школьных выпускников – 25 мая.

А пока – ноябрь 1974-го. На мне армейский офицерский бушлат без погон и петлиц, на голове – армейская шапка без кокарды. Зато под бушлатом – парадный мундир младшего сержанта пограничных войск с множеством значков и моей гордостью – знаком «Отличник погранвойск» II степени. Всё это должно произвести впечатление на приёмную комиссию!

Дальше – порасспросил у местных, как добраться до проспекта Строителей, сел в автобус №2 и стал смотреть в окно. Город меня порадовал только на первых порах – пока видны были соборы. Потом пошли какие-то промзоны и заборы частных садов.

Наконец, остановка «Пединститут». Я вышел, огляделся. Огромное длинное серое здание. Из стекла и бетона, как тогда любили говорить. На глухой стене аудитории, обращенной на проспект, - огромный алюминиевый барельеф женщины с чашей, очевидно, олицетворяющий тягу к знаниям.

Я перешел улицу и пошел навстречу свое судьбе.

Судьба ждала меня в коридоре второго этажа в лице невысокого татарина в черных брюках, клетчатом пиджаке и белой рубашке с галстуком.

- Слава! – потянул он мне руку и широко улыбнулся. – Тоже на рабфак?

Я кивнул.

Потом подошел богатырского телосложения сержант танковых воск, как и я – в парадном дембельском великолепии. А ещё чуть позже – худенький среднего роста паренёк с гитарой в чехле, небрежно закинутой за плечо.

Первый важно пожал нам со Славой руки и, надув щеки, процедил:

- Вова!

Второй скромно и без улыбки сказал:

- Сережа Боцарев, я из Юрьев-Польского.

Я посмотрел на своих новых друзей. На лицах их не отразилось ничего: местные, наверное, знают. А для меня это название прозвучало как древнерусская песня из «Слова о полку Игореве».

И что интересно? За последующие сорок лет я побывал и в Муроме, и в Нижнем Новгороде, даже в Вязниках – на родине Владимира Солоухина, даже в Костерёво – на родине Славы Ахмерова. Но никогда – в Юрьев-Польском! Он так и остался для меня былинным городом.

Что и говорить, сорок лет – это срок! За это время дорога – и та изменилась. Тогда шоссе Москва – Владимир в районе деревни Конино, где литфаковцы в сентябре собирали морковку с колхозных полей, была всего лишь двухполосной. То ли дело сейчас! Летишь, как по хайвею….

А уж люди изменились точно!

Куда подевались стройные двадцатилетние девушки, которые улыбались нам со всех сторон? Вместо них мы видим вокруг себя разжиревших жен, вечно недовольных своим финансовым положением, гардеробом и вниманием к их августейшим особам. И это наводит на мысль, что хорошо быть богатым, а лучше – молодым…

Деторождение, воспитание подросших чад, определение их в школы, отправление в институты – это очень важно! И остановить это, как известно, невозможно. Но иногда за всем этим стоит подумать и о душе! Да сколько о ней ни думай, легче на ней не становится… Старость – не радость, маразм – не оргазм.

Эх, обратно бы, обратно бы – в ноябрь 74-го, когда не было ещё никаких жен и никаких детей, и не было у тебя никакого издательского бизнеса, а была только голая жопа, больная голова и молодость, молодость, молодость, полная надежд и ожиданий.

В ноябре 1974 года несколько строгих мужчин и женщин, составлявших приёмную комиссию подготовительного отделения Владимирского государственного педагогического института имени П.И. Лебедева-Полянского, по одному вызывали к себе желающих получить высшее образование из числа социально близких так называемой советской власти рабочих, колхозников и отслуживших срочную службу в рядах Советской Армии и Военно-Морского флота. Ну, поскольку институт педагогический, то были, в основном, работницы и колхозницы, что очень радовало Сережу Боцарева. А вот солдатка была только одна, да ещё и в форме, что очень удивило меня и Вову Меркулова. Оказалось, что Вера Шестакова пошутила так со своим парнем: ты – в армию? И я тоже! Пошла по контракту в военкомат в звании рядового. А по истечению срока решила пойти в педагоги. Правда, потом по требованию жениха первая с этого обучения и ушла. Дилемма – либо замуж, либо – образование – не вызвала долгих раздумий и колебаний.

…Нас, конечно, приняли всех четверых: мужики-с! И поселили всех в одной комнате. До сих пор помню её номер – 415 второго корпуса институтского общежития. Правда, когда мы пошли получать ордер, в некоем кабинете нас встретила злющая дама, которая разразилась монологом на тему, мол, чего это вы пришли в пединститут? Ведь всё равно с дипломами уйдёте в армию, а потом в школе работать не будете!

Тут мы, как по команде, чуть ли не все вчетвером сразу сказали:

- А мы уже отслужили!

После чего злющая канцеляристка захлопнула рот и быстро выписала нам ордер.

Комната – как комната: четыре угла, одно окно. При входе – налево шкаф, и четыре кровати по углам. При каждой кровати – тумбочка. И – всё богатство.

Но нам – не привыкать. Все два армейских года мы спали точно на таких же железных кроватях с панцирной сеткой (это ещё хорошо, если с панцирной!) и клали свои зубные щетки и бритвы в точно такие же тумбочки. Так что мы восприняли наше новое житье как мини-казарму с научным уклоном.

Я же нашел здесь как раз то, что искал: мой страдающий от периодических болей мозг нуждался в аскетической обстановке. Только так я мог более ни менее нормально учиться.

Я занял койку ближе к окну справа, напротив – обосновался Вова Меркулов. Слава Ахмеров – перед шкафом, и наконец, Сережа Боцарев – ближе к двери.

Ну, а с 1 декабря 1974 года – стали учиться. Вместе с бывшими работницами и колхозницами стали вспоминать школьную программу по русскому и литературе, по истории и иностранному. И было это ох как непросто! Наши извилины, сильно выпрямленные повседневностью, плохо воспринимали науку. Мои, слава богу, еврейские, - как-то скручивались обратно побыстрее. Но зато меня стали мучить головные боли…

Помню, как мои товарищи, все, как один, - «немцы» -  учили в комнате стихотворение Гёте. Вслух, со страданием в голосах, они, как мантру, десятки раз повторяли первую строчку:

- Их, вайс нихт вас золен бидойтен…

В результате я, «англичанин», - выучил раньше. Да и сейчас забыть не могу.

Однако, наука – наукой, но надо было чего-то и кушать. Прокипяченные пакетики с супом-концентратом, хлеб, чай, картошка. Ели два раза в день и сильно похудели. До сих пор помню, как здорово жарил картошку Вова Меркулов! Вот она – деревенская хватка! С розовой корочкой, с луком, на подсолнечном масле! За ушами – трещало….

- Пап! Раздался с заднего сиденья голос младшенького, - пап! Скоро «Макдональдс»? Я гамбургер хочу… И картошки деревенской…

Так я вернулся в двадцать первый век.

- Сынок! Пока что-то не видно… Может, в Покрове найдём.

Миша обижено засопел. Он очень любил картошку фри. Учебу в школе он любил значительно меньше.

Наконец, нам по пути встретился-таки Макдональдс. Ещё через десять минут мы все дружно шуршали пакетиками и лопали каждый своё любимое. Миша – упомянутые уже гамбургер и картошку, Яша, старший, предпочитал восьмерку куриных макнакисов с кисло-сладким соусом, а жена любила греческий салат, фишбургер и пирожок с вишней. Я тоже заправился чизбургером, теми же макнакисами с горчичным соусом и деревенской картошкой. Было вкусно! Но Вова Меркулов готовил картошку лучше…. Вслед за пищеварением я снова окунулся в воспоминания.

Естественно, мы очень скоро стали объектами пристального внимания бывших работниц и колхозниц. А что вы ещё хотите от девушек, которым либо чуть больше, либо чуть меньше двадцати? А уж от нас, недавних дембелей, - тем более….

Литераторшей-рабфаковкой очень быстро обзавёлся Слава Ахмеров. Его татарская страсть рвался наружу. Естественно, дамой его сердца оказалась абсолютно русская, хорошо сложенная иногородняя девушка по имени Галя. И была она, естественно, на голову выше Славика. Зато в темпераментах они друг другу не уступали: их всегда было слышно за два этажа.

Мне глянулась небольшая, но тоже русская с традиционной для местных фигурой: тело – груша, лоб – крутой и глаза навыкате. Но она оказалась местной, жила дома с родителями, и вечерами мы встречались нечасто.

Даже жених Вова Меркулов приглядел себе красивейшую и почти святую уроженку славного города Суздаля. Однако он, в конце концов, выбрал всё-таки Надю из своей деревни, которая училась на врача в Иваново.

Сережу же Боцарева, хотя и невысокого, но стройного, русоволосого красавца, который, к тому же, прекрасно пел под гитару, - девки просто рвали на части, обдирая с него, как с липки, всякую возможность нормально учиться. Я уж сбился со счёта, сколько раз за неделю, когда мы тихо укладывались спать на своих панцирных сетках, чтобы завтра опять со скрежетом грызть гранит науки, наш четвертый друг с нами не отходил ко сну. Просто в комнату к нам заглядывала очередная красавица. Сережа Боцарев лениво одевался, и, готовясь удалиться за дверь комнаты № 415, притворно убивался:

- Опять в ночную смену!

Естественно, он подрёмывал на уроках и плохо понимал, что он него хочет очередной преподаватель. А потом с ним случилась настоящая беда: в него по уши влюбилась наша староста группы. Танюша была типичной командиршей в юбке, худой, как швабра, авторитарной, как газета «Правда», с глазами как будто списанными с главной героини картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она своей тощей грудью заслоняла любимого Сережу от всех неприятностей, заявляя преподавателям, что в следующий раз Боцарев всё обязательно выучит, и она, староста группы, его проконтролирует. Ей верили. Но она явно переоценила свои возможности. Именно наш русоволосый пехотинец оказался первой жертвой науки: он просто-напросто не сдал выпускные (они же вступительные) экзамены! А ведь достаточно было получить все тройки….

Похожая беда случилась и с Вовой Меркуловым. Только мучения его были более длительными. К нему прониклась симпатией ни кто-нибудь, а сама глава рабфака. Не то, чтобы Раисе Васильевне нравился сам Вова. Просто он был из деревни. И она была из деревни. Выучилась, выбилась в люди. И всю свою преподавательскую деятельность люто ненавидела всех городских, ибо считала, что они все баловни судьбы. Деревенских же, таких же, как и она когда-то, жалела.

Вот она и пожалела Вову Меркулова – типичного деревенского хама и неуклюжего любителя литературы и русского языка. Из-за своей неповоротливой психики Вова вступал в конфликты с преподавателями, часто совершенно необязательные. Естественно, они злились и ставили ему двойки, не всегда заслуженные. А так, чтобы знал своё место, мужик! А Раиса Васильевна сделала так, что Вова Меркулов получил на экзаменах все тройки! На своём экзамене (а вела она у нас русский зык) даже не спрашивала его по билету. Просто сказала: «Иди, Вова! Я знаю, что ты это знаешь!»

И что же? Вова – поступил. Проучился первый курс и половину второго. Даже съездил в стройотряд от литфака. Но от себя – не убежишь. На втором курсе ему попался в спарринг-партнёры профессор Ёлкин, который был любовником той самой литераторши, которой Вова хамил ещё на рабфаке. Ну, бой был неравным: профессор его нокаутировал, поставил ему за свой предмет двойку. Причём, прямо в зачетку. И до переэкзаменовки его даже не допустил. Как выяснилось, Вова пытался убедить профессора, что он, Меркулов, читал раннюю драму А.С.Пушкина «Филосов», которая, согласно учебнику литературы для второго курса педагогического института, считалась утраченной. Бывшего сержанта танковых войск отчислили со второго курса. Так он стал второй жертвой науки из нашей комнаты после Серёжи Боцарева.

Так что же было в нашей 415-й комнате? Точнее, что за дух, что за атмосфера там царила? Почему об этом вспоминается даже через сорок лет? Как там говорил дедушка Карл Маркс в своём «Капитале»? «Стоимость – это не вдовица Клико, её так просто не пощупаешь».

Так вот и эту самую атмосферу комнаты № 415 просто так не прозришь. Это как девушка, в которую влюбился. Она воздействует на нас не какой-то своей частью, а целиком. И ты на вопрос: «А что же тебе во мне нравится больше всего?» будешь тупо молчать. Потому что ты любишь её всю сразу. А не за что-то. И не по частям. И на этот вопрос, который так любят задавать девушки, тебе придётся что-то срочно придумывать. Какую-нибудь чушь.

А ведь ей это как раз очень-очень важно. Потому что девушка готовилась к встрече с тобой как раз по частям: приняла душ, одела красивое платье, навертела что-то мудреное на голове, сделала маникюр, накрасила губы и подвела глаза. И ей жутко интересно, что же из всего этого она сделала лучше всего?  А скажешь ей, что ты просто её любишь, - обидится!

Славка страдал головными болями. Причем, с детства. Это нас сблизило. Серега, как и я, хорошо пел под гитару. Даже лучше меня. Это нас сблизило. Вовка любил полежать на белом покрывале кровати прямо в ботинках. И вообще был не дурак поспать. Даже днем. Это нас сблизило.

Ребятам нравилось, что я приехал к ним из Москвы. Москва тогда была столицей СССР, городом-героем и в ней можно было купить колбасу. В шутке: «Что это такое: длинное, зелёное, пахнет колбасой? – Электричка из Москвы во Владимир!» была только доля шутки. Остальное – правда.

Мне нравилось, что все мои три товарища такие же, как я, бедолаги-дембеля, что мы вместе грызём гранит науки, пытаясь переломить судьбу. Потому что мне очень хотелось выучиться, несмотря на больную голову, которая поначалу мне даже не позволяла читать книги: приходилось запоминать лекции наизусть. И это нас сблизило окончательно.

Что может быть лучше совместного поедания супа из пакетика, сваренного в алюминиевой кастрюле, с пыли с жару четырьмя же алюминиевыми ложками под пошлые солдатские анекдоты и под рассказы о недавно пройденной службе? Пожалуй, только охотники на привале! И как можно забыть полунищие вечеринки в обнимку с любимой девушкой, сидя на белом покрывале кровати (а больше и сидеть было негде!) под романсы и рок-н-ролл Сережи Боцарева?

“Open your eyes! Open your eyes! Open your eyes!” – выкручивал мелодию рок-н-ролла Серёга. Но нам не хотелось открывать глаза. Даже на действительность. Нам было хорошо!..

…Ну вот, слава богу, и Владимир! За сорок лет он, конечно, изменился. Улица Клемента Готвальда, где в одном доме, но в разных подъездах жили семьи Славы и Вовы, стала Нижней Дубровой, что, конечно, более ласкает наш изысканный русский слух. За это время мы перезванивались, бывал я в гостях, и ребята с женами были у меня в Москве. Но было это давно. И теперь только моя феноменальная память, развитая, как вы успели заметить, во Владимирском пединституте, должна стать мне сейчас надеждой и опорой.

Я с трудом вспомнил нужный поворот. Но дорогу во двор нашел быстро. Парканул своего «глазастика» среди реношек и хюндайчиков и, велев своей семье разминать прока ноги, пошел к подъезду Славы Ахмерова. Кодовый замок, как всегда, не работал. Света в подъезде традиционно не было. Но лифт радушно принял меня в свои громыхающие объятья. Последний этаж. Света там тоже нет. При помощи фонарика, вмонтированного в мобильник, нахожу нужную дверь: сначала - направо, потом – налево. Утро, суббота. Кто-то должен быть дома. Но вместо Славы дверь мне открыл розовощекий молоденький крепыш-лейтенант, на ходу доедающий бутерброд. Да, Славу Ахмерова он знает, он купил у него квартиру. Но вот куда он переехал, - не ведает. Был какой-то сложный многоходовой обмен…

Во двор я вышел настолько грустным, что заметила жена.

- Что, Славы нет дома?

- Не просто нет дома, а дома его там нет! Он продал квартиру…

- И что будем делать?

- Попробую сейчас зайти к Вове Меркулову…

Но дверь квартиры Меркуловых вообще никто не открыл.

Оставалось одно – порасспросить традиционно всё знающих бабушек у подъезда. Из опроса милых старушенций выяснилось, что Меркуловых они знают, а вот Ахмеровых – нет. Меркуловы сейчас на огородах, в садах под Владимиром. Там и живут. Кроме самого Вовы. Он живет здесь, сильно пьет, хотя не так давно перенёс инсульт. С работы выгнали. Сейчас на инвалидности. С большой вероятностью его можно встретить на близлежащей площади у пивной, прозванной в народе Мутный Глаз за то, что там гуртуются местные алкаши.

Я быстро подъехал к площади на пересечении двух дорог. Площадь была новодельная, застроенная торговыми центрами, зазывно сверкающая вывесками известных мировых и российских фирм. Из достопримечательностей там был только пивной зал. Он был круглый, стоял в самой середине площади. И зайти в него можно было с любой стороны света. Но главный вход – с портиком! – был с запада. Именно там я приметил  стайку помятых личностей с традиционными для людей их занятия прожильчатыми носами и тоской во взгляде.

Договорились встретиться около машины, и семья отправилась по магазинам. Я же не торопясь двинулся к стайке персонажей милицейских протоколов, издалека стараясь выделить среди них Вову.

- Привет, Серега! – послышалось где-то сзади. – Какими судьбами, дружище?

Я резко обернулся. Сзади стоял мужчина – высокий и грузный, лицом отдаленно напоминающий Вову Меркулова.

- Что, не узнаешь? – и он сделал ко мне два шага, раскрывая объятья.

Я машинально обнял это расплывшееся, пахнущее пивом тело мужчины с лицом, отдаленно напоминающим мне моего друга юности.

- Рад тебя видеть, Серега! Пойдем, поболтаем! Пивком угостишь?

Я опять-таки машинально пошёл с этим мужчиной через портик в огромный пивной зал. У стойки заказал три кружки пива, сухой тарани. Себе взял квасу.

- Так и не научился пить, пограничник! – воскликнул Вова, когда я принес за столик всю эту мужскую снедь. – Я ведь помню студенческую общагу: мы вино пьём, ты – «буратино».

- Привет, Володя! – наконец, сказал я хоть что-то. – Так вот и не научился….  Голова прошла, а вот пить – не пью. Да и оно, судя по тебе, к лучшему…

- К лучшему, к лучшему! – сказал Вова Меркулов, залпом заглотив первую кружку. – Ничего хорошего в этой пьянке нету! - сказал он в два глотка опрокинув в себя вторую. – К жизни нельзя относиться потреблятски! – он свернул голову тарани и жадно всосался в солёную мякоть спинки рыбёшки.

Вова, как и прежде, любил по-своему переиначивать литературные слова. Он раскраснелся, размяк и, наконец, улыбнулся.

- У меня, как ты помнишь, трое детей – две девочки и мальчик. Так вот они все вместе нарожали мне уже десять внуков! Особенно старается младшенький: недавно принес из роддома шестого ребеночка…. А так жизнь – дерьмо! После инсульта с мебельной фабрики сократили, более нигде не берут. Так что я с горя – здесь околачиваюсь. Надежда – та вся испереживалась.

- А ты не пробовал что-нибудь изменить?

- Пробовал. А что тут изменишь? Инсульт под шестьдесят – это приговор для работяги. В интеллигенцию я так и не выбился. Работал преподавателем труда в школе по соседству – так со временем попросили из-за отсутствия диплома… Ты-то как сейчас?

- Да вот работаю по второй специальности – полиграфия. Организовал своё дело – печатаю книги, учебники, справочники, календари…

- Ты молодец, Серега! Я всегда думал: а чего это твою еврейскую задницу занесло во Владимир? В Москве тебе самое место…

- Скажи, а Слава с семьей куда переехал?

- А недалеко! Тут же, на Нижней Дуброве, но в другом конце. Квартиру, говорят, купил побольше и в новом доме…. Но я там ни разу не бывал.

- Как же мне его найти?

- Да просто! Он у Золотых Ворот в «Хинкальной» ансамблем руководит. Вот вечером туда и зайди – найдешь…

- А про Сережу Боцарева что-нибудь знаешь?

- А ничего! Почти…. Тёрли тут с одним пришлым бомжом за жизнь. Он оказался из Юрьев-Польского. Ну, спросил про Боцарева. Так тот вроде его видел. В районе Георгиевского собора. Но давно! Да и то не вполне уверен, что это был именно Серёжа Боцарев: все мы изменились до неузнаваемости…

Вова со смаком допил третью кружку и распотрошил вторую тараньку.

- Ну ладно, Серёга! Прощевай покудова! Вижу, не ко мне ты приехал…. И денег мне не давай! Пропью….

Мы поднялись со своих мест и ещё раз дружески обнялись.

Семья в полном составе ждала меня около «мерседеса». Ребята жевали мороженое, жена доедала кисть винограда.

- Ну что, нашел своего Вову Меркулова? – спросила жена.

- Нет, не нашел! – ответил я сухо. – Нет его. Но поговорил с алкашами. Они сказали, что Слава Ахмеров по вечерам играет в «Хинкальной» около Золотых Ворот. Вот туда мы и пойдем, как стемнеет.

- А сейчас мы куда? – спросил старшенький, - на Соборную площадь?

- Нет! Сейчас мы с вами рванем в Юрьев-Польской….

- Так это ж далеко!

- Ничего, «мерседес» домчит….

Я врубил драйв и, не заезжая в центр Владимира, сразу выскочил на «пекинку» - так в народе назвали старое шоссе Москва – Горький, которую так и не дотянули до Китая: кончилась дружба с Мао Дзе-дуном.

…Пролетел Суздаль, ушёл влево, тенью проскочил через Кольчугино. На спидометре – постоянно больше ста. Дорога пустынная, погода начала портиться. Ближе к Юрьеву пошёл меленький дождик. Пришлось снизить скорость. В город моей юношеской мечты почти вползли: дождь шёл стеной. Людей на улицах нет. Спросить не у кого. Плутанули, завернули к какой-то церкви. Дождь внезапно престал. Мы повыскакивали из машины и обнаружили великолепные и одновременно страшные развалины какого-то монастыря. Как позже выяснилось, это были остатки Петро-Павловской мужской обители. На его древней территории стояла какая-то облупившаяся советская панельная двухэтажка, где оказалось общежитие местного техникума. Там выяснил, как проехать в центр города. Дождя не было, но небо было свинцово.

Ну, наконец, вот он и Георгиевский собор. На редкость уродливое белокаменное сооружение! Такое впечатление, что он разваливается на глазах. Раньше моя жена – большая любительница церковной архитектуры – рассказывала мне, что в Древней Руси это был красивейший двухэтажный белокаменных собор. Но где-то строители ошиблись в расчетах, и древний храм рухнул сам в себе. А уже из обломков собрали этот нынешний вариант, кормящий уже не одно поколение удивлённых искусствоведов. Вокруг было немного народа. В основном, туристы. Сережи Боцарева среди них не было.

Узнал, где городское отделение полиции. Оно оказалось тут же, недалеко. Напротив другого, Михайло-Архангельского мужского монастыря. Пока шёл к полицейскому участку думал, что город небольшой и боцаревский адрес, скорее всего, мне дадут. Наполненный столь радостными ожиданиями, я подошел к одноэтажному кирпичному зданию, напротив которого стояли машины с голубыми номерами.

Небольшой палисадничек у входа. Там традиционные стенды с плакатами «Их разыскивает полиция» о преступниках и «Помогите найти человека» о потеряшках. Направился  к ним, чтобы собраться с мыслями. Так, фамилию, имя  - знаю. Год рождения – приблизительно 1954.  Моя степень родства с ним – друг юности. Интересно, этого достаточно для полиции?

Обуреваемый этими мыслями, подхожу к стенду. Глаза начинают машинально скользить по плакатам. И тут взгляд мой выхватывает знакомую фамилию: «Боцарев Сергей Юрьевич, 1954 года рождения, ушел из дома… и до сих пор не вернулся…. Был одет…» Глаза друга с плохой цветной фотографии смотрели куда-то мимо меня. Вот и повстречались…

Не помню, как добрался до машины. Начинался дождь, и семья ждала меня уже на сиденьях. Помню только, что сразу в места рванул под 100.

- Куда ты так гонишь?! Меня тошнит… - жаловалась с заднего сидения жена.

Но я не откликался. Мне хотелось побыстрее выехать из этого полуреального города с низким свинцовым небом, где не так давно пропал без вести мой друг юности. Город кончился. Но небо – нет. Я продолжал мчаться по мокрому шоссе под низким свинцовым небом. Слегка развиднелось только тогда, когда я свернул на трассу Москва – Владимир. Машина прекрасно держала мокрую дорогу. Нет, всё-таки хорошо эти германцы делают «мерседесы»!

…Я во главе семейства вошёл в затенённый зал хинкальной. Она показалась мне удивительно светлой и тёплой по сравнению с холодной и мрачной улицей. Народу было немного, и я быстро нашел свободный столик. Он был не первый к сцене, но, в общем, недалеко.

Подошел официант – явно не местный, с родины блюда, давшего название заведению. Заказали по порции, куда входили три крупных горячих хинкалины и греческий салат, который очень любила жена.

Я спросил у официанта:

- Где же музыканты?

- Сейчас у них перерыв, скоро появятся.

- А где их комната отдыха?

- Да вот за сценой, слева дверь…

Я направился туда, куда указал официант.

На ловца, как известно, и зверь бежит. Из двери прямо на край сцены вышел Слава Ахмеров. За последние сорок лет он практически не изменился. Чёрные брови, чёрные волосы, горящие черешни татарских глаз, резкие, вдохновенные движения. Разве что стал чуть толще. Меня он узнал сразу.

- Серега?! Ты ли это?! Какими судьбами?

- Да вот Вова Меркулов навёл…

- Ты встретил Вову?! Наверное, около пивняка Мутный Глаз…

- Именно там!.. Видишь ли, решил показать своей семье рабфаковских друзей. И, ты знаешь, не удалось…. Показывать некого! Разве что тебя…

- А меня и покажи! Где вы сидите?

Мы подошли к нашему столику. Я церемонно представил своей семье Славу.

- Да, я тот самый Слава Ахмеров, который с вашим мужем и отцом провел пару незабываемых лет в юности. Как же дружно мы жили!.. У тебя же сегодня день рождения, Серёга?

- Да, вот решили его так отметить…

- Ну, друг, мы тебе сегодня устроим праздник! Все песни для тебя…

Слава быстрым шагом исчез за сценой и через минуту вышел оттуда с двумя музыкантами, мужчиной и женщиной. Точнее - мужчиной и девушкой. Они оба помахали мне от сцены. Мужчину я узнал: это был Миша Кучеренкин – он учился в нашем институте на музпеде.

Девушка же была на редкость юна и явно приходилась Мише дочерью: лица их были разительно похожи. Миша у нас был известный на два факультета Квазимодо: небольшой рост, толстенький, огромны нос как бы перечеркивал пополам лошадиное лицо.

Но что удивительно: его дочь всё это не портило! Небольшой росточек компенсировался необычайной худобой. Огромный нос лишь придавал шарм узкому треугольному лицу. Длинные, ломкие, удивительно изящные руки. Одной она держит микрофон, а другую упирает в талию. Ах, что за ручка! Что за ручка! Эти тонкие косточки, обтянутые белой кожей, это нежное плечико, вливающееся в миниатюрный локоточек, этот чувственный излом запястья, эти нервные пальчики, вцепившиеся в миниатюрную талийку…

Я почувствовал, что эта юная девушка своими невинными телодвижениями гипнотизирует меня, как удав кролика.

А потом она запела. В этом тщедушном тельце жил, как выяснилось, тугой, низкий контральто.

-  Если бы мы были, если бы мы были взросле-е-ей! – выводил её мощный голос рок-н-ролл «Машины времени».

- Если бы мы были взрослей!..

Слёзы навернулись на мои предпринимательские глаза. Действительно! Будь мы все вчетвером повзрослее - и не было бы у нас этого прошлого! Было бы другое…. Более правильное, более сытое и менее нервное, но обязательно значительно более скучное.

Слава, Миша и его юная дочь вдруг переменили репертуар. Теперь они выводили студенческие хиты 70-х. Те самые песни и романсы, что пели в общаге я и Сережа Боцарев.

- У зим бывают имена!

Одна из них звалась Наталья.

И была в ней мечтанья тайна

И холод и голубизна…

 

Глаза мои заливали слёзы благодарности и радости. Радости, что умница Слава всё помнит. И пока мы с ним не умерли, наша рабфаковское братство будет жить. И я, тогда значительно более бедный, но значительно более счастливый. И сам Слава Ахмеров, тогда более юный и значительно более влюбленный. И Вова Меркулов, тогда значительно более трезвый. И даже Серега Боцарев, тогда ещё живой…

Я взял бокал и, раскинув руки, пошёл к сцене, сквозь спазмы в горле подпевая следующий рабфаковский хит, который исполняла эта очаровательная троица:

- Что может быть чудеснее,

Когда, любовь даря,

Друзей встречает песнею

Цыганская семья.

Нам в дружбе нет различия,

Живя семьей своей,

Мы свято чтим обычаи

И любим всех друзей…

 

 

Сергей Пономарев

3 июня 2016 г.

 

Комментарии (0)
Оставить комментарий
Your Contact Details:
Комментарий:
[b] [i] [u] [url] [quote] [code] [img]   
:D:angry::angry-red::evil::idea::love::x:no-comments::ooo::pirate::?::(
:sleep::););)):0
Security
Пожалуйста, введите проверочный код, который Вы видите на картинке.
 
Облака тегов